www.gurchenko.ru

Ирина Чичикова, журнал «Пассаж», Одесса, 2000 г.

— Людмила Марковна, Ваши автобиографические книги свидетельствуют о том, что в детстве; Вы получили огромный заряд любви. С одной стороны, это замечательно, а с другой...

— ...увы, трагично. Мой отец, Марк Гаврилович, дал мне столько нежности и вселил такую веру и себя, что я и сегодня, выходя на сцену, думаю: «Ну, вот, сейчас бы ты был мною доволен». С детства я слышала, как он говорил маме: «Знаешь, Леля, моя дочурка у обязательном порядке будеть актрисой, это как закон, и ее увесь мир будеть знать, а женихи усе окна повыбивають». Женихи, правда, появились лишь после «Карнавальной ночи», и пана удовлетворенно повторял: «Весь мир пока не знаеть, по одна шестая часть земного шара — знаеть».

— «Карнавальная ночь» полностью изменила Вашу жизнь.

— Да, когда я оказалась на гребне волны, то вдруг увидела, как люди могут измениться, и как это страшно. Со мной же не хотели общаться, чуть ли не убегали, письма Леночке Крыловой, которую я сыграла, — по 300‑400 в день — валялись по всему общежитию, все вещи были разорваны на клочки и разнесены. Успех, скажу вам, — страшная штука, это немедленная изоляция, я‑то осталась прежней, но все вокруг меня изменилось. Такое крушение иллюзий. Ведь мы же толком ничего не знали об этой профессии, нам говорили: «Все прекрасно — цветы, аплодисменты». Никто же не сказал, что есть безработица, безденежье, что можно, как я, чуть ли не десять лет не сниматься, что можно оказаться у позорного столба. А ведь с этого как раз и нужно было начинать. И если готов все это выносить, тогда иди в артисты.

— Вы хотите сказать, что если бы знали об «издержках профессии», то занялись бы чем‑то другим?

— Если бы у меня был выбор, то, конечно, но его у меня не было. Посмотрите на меня, разве я могу быть кем‑то другим? Да я бездарна, как пробка. Век что‑то открывают, занимаются бизнесом, а л сижу и думаю: «Какая же и несчастная, ничего в этом не смыслю».

— Л вообще, как Вы, человек с сильным характером, избрали профессию, где Вам всегда уготована роль ведомой, где изначально предопределено подчинение режиссеру?

— Я никогда не подчинялась. Как только чувствовала давление, сразу уходила: из группы, из семьи, ил коллектива. Я вообще ненавижу коллективы, это всегда насилие. Остановить и подчинить меня может только талантливый человек, за ним пойду куда угодно. Меня всегда интересовала высокая планка.

— Вы не любите коллективы, но это обрекает на определенное одиночество?

— Актер — это всегда пустыня. Если он не одинок — он не актер. А так, чтобы семья, трое детей, прибежать в театр, отыграть и домой, варить варенье — не получается. Никто тебе как актеру не поверит, надо выкладываться, оставлять часть себя на сцене.

— Наверное, сегодня Вы анализируете, что в тс 10 лет безработицы Вас все‑таки спасло?

— Публика. Не столичная. Москва меня отвергла, но я выступала в столовых, шахтах, тюрьмах, мне было все равно где, главное — отдавать то, что бурлило во мне, мучило. Ни в каких пьянках я забыться не могла, потому что это вообще не мое, я и курить‑то не умею. Еще, когда было плохо, я почему‑то ходила по антикварным магазинам. Помню, купила жирандоль, вазочку из зеленого тяжелого стекла, тогда она какие‑то копейки стоила. В эту вазочку поставила розовую гвоздику. Утром солнце заливает комнату. Я просыпаюсь. Ролей нет, денег нет, ничего нет, но зато в солнечных лучах блестит зеленое стекло и пламенеет гвоздика. Вот так и выживала. Я сейчас скажу то, чего никогда не говорила. Когда Трегубович после многолетнего простоя утвердил меня на роль директора текстильной фабрики, утвердил, хотя весь худсовет «Ленфильма» был против, каждый объект отсматривали, и я знала, что в любой момент могу быть снята с роли, причем, причиной может стать что угодно, вплоть до того, что я 7 месяцев не платила профсоюзные взносы. Так вот, я тогда твердо решила: «Если провалюсь, то не буду жить». Потому что терпеть сил не было, это был финиш внутренних резервов: веры, надежды. Всего.

— Хотя публика и спасла Вас, Вы навсегда стали закрытым, настороженным человеком...

— Если кы спросите сейчас, кого я боюсь больше всего, то я отвечу — людей. Однако, если человек талантлив, то он лишен зависти, у него своего полно, он

полнокровен, самодостаточен, доброжелателен. Общаясь с такими людьми, я получаю удовольствие.

— Вы говорили о высокой планке, но неудач в актерской профессии никак не избежать.

— Их было немало. Может быть, потому, что долго не играла, и во мне угнездился этот страх — быть невостребованной, но я бралась за все. И иногда, особенно после перестройки, снималась в таком дерьме, что в один прекрасный день сказала себе: «Стоп».

— И ушли в театр?

— А попробуйте сегодня реализовать себя в кино. Ну вот, я снялась в «Старых клячах* Рязанова, потому что просто обязана была это сделать. Я у него начинала совсем молодой, потом зрелость — «Вокзал для двоих» и вот — «Клячи».

— В общем‑то, Вы сознательно шли па неудачу. Фильм‑то не получился?

— Нет, здесь я поспорю, это нужный фильм. Он о том, что волнует людей. Эльдар такие вещи нюхом чует. На съемочной площадке он был великолепен: 73 года, а какая память, какой ум, он все дубли помнил. Просто разве можно снять двухсерийный фильм за 700 тысяч?

— Но, по‑моему, причины неудачи Рязанова коренятся в том, что он не воспринимает эту жизнь.

— Он воспринимает ее правильно. Если б вы знали, какие унижения он испытал, собирая деньги на «Тихие омуты». Какие унижения! Прожить всю жизнь в кино, все ему отдать, и остаться ни с чем. Какие там «звезды»? Звезда — это недосягаемость, материальная бала: хочу, сама сценарий пишу, хочу, сама музыку пишу, а подайте‑ка мне лучшего режиссера. А мы, как бобики: возьмите, возьмите. Правда, я так не делаю.

— А есть еще надежда создать в кино что‑то мощное, ну вроде «20 дней без войны» Германа?

‑ — О, то были особые съемки. 30‑градусный мороз, мы жили в вагончике, не евши, не мывшись, тут любой актером станет. А что до вашего вопроса, особых надежд не питаю. Нет тех режиссеров, да и потом я, несмотря на то, что прекрасно выгляжу (ослепительно улыбается), нахожусь в возрастном периоде, когда хороших ролей не предлагают. Клянусь вам, получаю не сценарии, а какое‑то эротическое сранье. И, признаться, я сегодня даже не мечтаю ни у кого сняться. В общем, печально я гляжу на ваше поколение. Хотя, вот мой партнер но мюзиклу «Бюро счастья» Николай Фоменко заставляет надеяться, что что‑то еще может произойти. Это актер мирового класса, человек удивительный: умный, ироничный, такой себе Остап Бендер наших дней. Когда я за ним наблюдаю, то, пожалуй, начинаю во что‑то верить.

— Меня напугали Ваша фраза о нежелании ни у кого сняться, а братья Михалковы, ведь когда‑то Вы успешно работали с ними?

— Они пошли другим путем, западных артистов теперь снимают.

— Обидно?

— Нот, я так их люблю, так им благодарна. Вообще, слово «благодарность» для меня сегодня одно из главных, умение помнить добро — это почти дар. Михалковы дали мне очень много, они первые после папы, кто снова внушил мне уверенность и себе. Андреи заставил меня написать книгу, а я в жизни и письма приличного не написала, все‑ сочинения списывала, так как имела свое; мнение, а оно никому но нужно было.

— Никита Михалков работал с Вами и как режиссер, и как актер.,.

— О, он очень сильный актер. Он и физически сильный, большой, мощный, умный. Мы встретились на «Сибириаде», я была после болезни, с палкой (Олег Попов на съемках «Мамы» сломал мне ногу). Чувствовала себя рядом с ним слабой, разбитой, но Андрон сказал: «Давай, родная, задави его, ты же — актриса». Ну, я и дала.

— А Вам интересно, когда с партнером в кадре идет борьба?

— Да, только так, только поединок. Иначе я его съем и кости выплюну, как это проделывает со всеми Никита. Он же, как удав, посмотришь в глаза — и все, пропал. Но я‑то — Скорпион, я сдачи дать могу.

— Ну хорошо, а хотя бы любопытство к молодым режиссерам Вы испытываете?

— Смотрю иногда. Например, «Маленькую Веру» Пичула, что‑то в этом было. Но это фильм о прошлом, о том, что так жить нельзя. Хорошо, а как надо?

— Я не имела в виду Пичула...

— А что, Тодоровского‑младшего? Что ж. замечательно, профессионально, но меня это не трогает. Ведь что такое настоящий фильм? Это, когда я хочу жить. стать другой, возбуждена, всех люблю, готова обнять

мир. А здесь я остаюсь совершенно спокойной. Наверное, дело в том, что все молодые режиссеры выросли на западном кино. Посмотрите любой старый фильм, ну, хотя бы «Войну и мир». Ведь это вообще другая природа, пусть русско‑советская, но своя, как песни о войне, нигде же ничего подобного нет. А мы все хотим сделать монтаж, как у Боба Фосса. Зачем? Боб Фосс — это Боб Фосс, делай свое. Параджанов — это свое, Довженко, Чухрай и Рязанов — свое, вот такой нескладный, как наша жизнь, с удачами, неудачами. И Данелия — свое, без Запада, потому на Западе оно имеет успех.

— Вы влюбляетесь в своих партнеров по сцене?

— Обязательно. Вот мы с Тарандой играли и испытывали друг к другу такую нежность, словно были вместе всю жизнь, и я с содроганием думала — вот закончится спектакль, и мы расстанемся, это ужасно. Заканчивался, расставались и... ничего.

— А нужно ли Вам так же любить режиссера?

— Несмотря на слухи, физической любви у меня не было ни с одним режиссером. Я должна его уважать, оставаться для него загадкой. Он должен быть желанным, но недосягаемым. Дистанция в нашей профессии — это великая вещь. Колю Фоменко обожаю, если б была моложе, наверное, влюбилась бы, но я никогда не стану фамильярно похлопывать его по плечу.

— И а Ваших книг я вынесла впечатление, что всю жизнь Вы ищете человека, подобного Вашему отцу?

— Да.

— И чем увенчались эти поиски?

— Поисками. Странно, что вы спросили, я как раз сегодня об этом думала. Уважаю Лару Голубкину за то, что после смерти Андрея Миронова она осталась верна ему. В моей жизни не встречался человек, внушающий подобные чувства. Все не то.

Редакция благодарит за содействие в подготовке материала Яна Юсима